У каждого уважающего себя города должна быть легенда. В Новосибирске, пожалуй, нет человека, не слышавшего о пролете 4 июня 1965 года реактивного МиГ-17 под Коммунальным мостом. Почти как истребитель Валерия Чкалова под Троицким в Ленинграде.

После события прошло более полувека, но оно по-прежнему будоражит умы местных жителей. По Сети активно гуляет как бы документальное фото с резко взмывающим ввысь самолетом, за которым по поверхности Оби поднимается волна а-ля цунами.

 

Правда, научный сотрудник музея Новосибирска Константин Голодяев говорит, что снимок — искусный монтаж, сделанный дизайнером Евгением Социховским. Но народ охотно верит тому, что видит.

 

 

Наша четверка истребителей прилетела из Канска в Новосибирск, чтобы и днем и ночью обеспечивать взаимодействие с ЗРВ — зенитно-ракетными войсками. Мы летали по указанным маршрутам, а ЗРВ стреляли, делая упреждение, чтобы в наши самолеты не попасть.

 

Стреляли, конечно, не боевыми снарядами, а болванками. Еще командовали, мол, летите потише, уберите скорость. Но мы не могли бесконечно сбрасывать обороты, чтобы не свалиться в штопор. В общем, каждый отрабатывал свою задачу.

Жили мы в гостинице, в хорошую погоду ходили загорать и купаться на Обь к Коммунальному мосту.

— Тогда у вас и родилась идея с пролетом?

— Нет, не думал я ни о чем подобном. Все получилось спонтанно, без предварительной заготовки.

Накануне нам дали задание: на бреющем полете уничтожить десять автомашин, расположенных в шахматном порядке на полигоне Юрга (это недалеко от Новосибирска).

Ну, мы распределили, кто по каким мишеням работает. И как нагрянули гвардейской четверкой! С первого же захода расстреляли цели. Машины горят, дым столбом! С командного пункта за нами наблюдал замкомандующего Сибирским военным округом. Объявил в эфире: «Молодцы, истребители! Снайперская стрельба».

Вернулись на базу, отдохнули… А на следующий день, 4 июня 1965 года, опять обеспечивали работой ЗРВ. Мне дали маршрут — аэродром Толмачево, Барнаул, Камень-на-Оби и возврат на Новосибирск.

Весь полет проходил в облаках. Получив команду на снижение, на высоте примерно полутора тысяч метров пробил нижнюю кромку и вдалеке под углом 45 градусов увидел Коммунальный мост. Решение пролететь под ним возникло мгновенно!

Словом, развернулся и спикировал к мосту. Для плавного спуска уже не оставалось расстояния. Полетел над Обью. Слева — Коровий остров, впереди — моя цель. Старался держаться в метре над водой, одним глазом следил за поверхностью реки, а другим косился на арку пролета, чтобы наверняка в нее вписаться. Ну и максимальную скорость выжал.

— Какую?

— Семьсот километров в час. А может, и больше. На предельных оборотах самолетом управлять удобнее, он моментально реагирует на минимальные отклонения рулей. На малой же скорости движения дублируются с задержкой, машина словно проявляет непослушание.

— На что обратили внимание, подлетая к мосту?

— Заметил пару, парня и девушку, стоявших в обнимку аккурат над пролетом. Даже странно, что они нигде потом не объявились, не сказали, мол, это были мы. Может, не успели осознать случившееся.

— Или испугались до смерти. А если бы вы не вписались в пролет? И самолет вместе с собой погубили бы, и чужие жизни унесли.

— Я отдавал себе отчет в том, что делаю. Не забывайте, моя специализация — морская авиация, я умел летать низко над водой. И ситуацию на мосту контролировал. Если бы увидел, допустим, мальчишек или рыбаков, отвернул бы в сторону, не полетел.

Все продолжалось буквально несколько секунд. Как только мост остался позади, я резко пошел вверх, ведь на расстоянии 950 метров от Коммунального находился следующий мост — железнодорожный.

Любопытный момент: по мере приближения к мосту проем, в который нужно было вписаться мне с самолетом, не увеличивался, а наоборот — почему-то сужался. Такой вот оптический то ли обман, то ли эффект. Потом ученые объясняли: так происходит из-за высокой скорости полета.

Еще деталь. Наша четверка возвращалась в Толмачево разными маршрутами, но на аэродром мы должны были прилететь в одно время, вместе зайти на посадку. Я успел! Истребители сели один за другим. Спокойненько, никаких вопросов.

На летном поле нас встречал автобус. Поехали на обед, после чего нас отвезли в гостиницу. Тишина! Ну, думаю, всё в порядке, не заметили.

— Вы никому ничего не сказали?

— А зачем бы я стал докладывать? Это было мое личное дело.

Конечно, переживал, боялся, что узнают и отстранят от полетов.

Поужинали. Всё спокойно. Переночевали…

На следующее утро прибыли в штаб дивизии за новым заданием. Сидим, ждем. Вдруг зазвонил телефон. Трубку взял Лева Агафонов, здоровенный такой мужик. Долго молча слушал, потом обернулся с изумленным лицом и говорит: «Вышел приказ — нас всех арестовать, личное оружие сдать, самолеты опечатать».

Лева внимательно посмотрел мне в глаза: «Что натворил? Рассказывай». Я честно ответил: «Пролетел вчера под Коммунальным мостом». Агафонов не сдержался: «Слышь, да ты нас всех конкретно подставил!» Он употребил более грубое слово. Я сказал, что за свой поступок сам отвечу. Возглавлявший нашу группу подполковник Николай Бричук помолчал несколько секунд и произнес: «Ладно, разберемся».

— Арестовали вас?

— Нет, но пистолеты отобрали и самолеты опечатали.

Весь полет фиксируется на пленку — скорость, высота, другие характеристики. А тут оказалось, что запись за 4 июня не сохранилась. Техники не заменили вовремя бобину, и та прокрутилась несколько раз. Пленку вытащили, а она банально засвечена.

Командование за голову схватилось: никакого объективного контроля, получается, нет. И доказательств вины тоже.

Но мне все равно приказали сидеть в гостинице, никуда не выходить.

Началось выяснение обстоятельств. Сначала отвезли в Новосибирский обком партии к первому секретарю Горячеву. Тот с юмором отнесся к ситуации: «Ну, рассказывай, капитан Привалов, когда повторишь полет? А то горожане замучили звонками, все хотят посмотреть. Многие проморгали первую попытку».

Потом на авиазаводе имени Чкалова, где собирали самолеты Сухого, подвели к главкому ВВС маршалу авиации Савицкому, который в те дни находился в Новосибирске в командировке. Он шутить не стал, обматерил по-настоящему, от души. И Чкалова вспомнил, и многое другое…

После чего меня отправили обратно в Канск. Чуть ли не по шпалам…

Летать запретили. Вот это было самое страшное.

— Но вы же знали, что ставите карьеру под угрозу, ввязываясь в авантюру.

— Я профессиональный летчик. Никогда не боялся трудностей, не избегал их. В те годы шла война во Вьетнаме, я хотел туда попасть, подавал рапорт командованию, чувствовал, что готов. В 25 лет получил второй класс пилота, занимал должность адъютанта эскадрильи, что открывало прямую дорогу наверх. Если бы был карьеристом, уехал бы из Канска на учебу в академию, куда давали направление. Но я мечтал летать, это оставалось главным.

— Зачем же так рисковали? В народе гуляли разные версии. Кто-то говорил о неразделенной любви, другие чуть ли не в диссиденты вас записывали. Дескать, Привалов протестовал против армейской реформы Хрущева и того, что ему задерживают звание майора…

— Глупости все это. Даже опровергать лень.

Уже объяснял: любовь у меня одна и на всю жизнь.

Хрущева к моменту моего полета отправили в отставку, в 1965-м он выращивал огурцы на даче в Подмосковье.

На майорскую звезду я не мог претендовать, срок для этого еще не пришел.

Нет, дело в другом. От себя не уйдешь. Решившись на полет под мостом, даже не успел подумать о последствиях. Все получилось само собой.

Потом, когда начались разбирательства, конечно, испугался, что уволят, выгонят из армии.

О наказании

— Долго вас прессовали?

— Нет, не особенно…

Эмма Привалова, жена:

— Можно дополню ответ Валентина? А то он скромничает, недоговаривает…

Прекрасно помню возвращение мужа из Новосибирска. Трудно ему пришлось, сильно переживал.

— А вам что-нибудь рассказывал?

— Ничего. Но я еще до приезда Валентина заподозрила неладное. Встречала на улице знакомых, и те как-то странно улыбались, отводили глаза в сторону. Потом близкий товарищ Вали прямо спросил: «Ты разве не знаешь?» Ну и сообщил новость…

— Ваша реакция?

— Меня поразило: ни один сослуживец не сказал, что на такой полет под мостом способен лишь очень профессиональный, талантливый летчик. Все дружно осуждали моего мужа, говорили о его безрассудстве.

— Вы поддерживали?

— Конечно. Прекрасно знала его характер, часто видела, как Валентин сам себе устраивал испытания. Это были его выбор и решение. И ответственность за сделанное тоже нес он. Строго с себя спрашивал…

Мужа и с довольствия сняли, не пускали в офицерскую столовую.

Но главное, конечно, что летать не давали.

— Повторю вопрос, Валентин Васильевич. Долго так продолжалось?

— Месяца три.

Позже узнал, что информация о моем полете дошла до министра обороны СССР маршала Малиновского, и он отдал команду строго меня не наказывать. Была телеграмма, цитирую дословно: «В отношении летчика Привалова ограничиться уже проведенными с ним мероприятиями. Отправить в отпуск или дать десять суток отдыха при части».

Коллеги относились ко мне хорошо, врагов я не имел. Из дивизии предложили: «Нужно время, чтобы твоя история забылась. Сейчас вводится новая должность замполита эскадрильи. Поезжай на четырехмесячные курсы политработников в Армавир. Пока будешь учиться, волны тут улягутся».

Я согласился. Вернулся в Канск заместителем командира эскадрильи по политической части.

— А летать разрешили?

— К счастью, да. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Командир полка Виктор Алексеевич Прудников ценил меня и продвигал по службе, через какое-то время назначил своим замом по летной подготовке. В 1972-м я получил направление в центр боевого применения и переучивания летного состава в Саваслейке. Это в Нижегородской области.

Там на восьмимесячных офицерских курсах готовили командиров частей. Учили хорошо, качественно. Я освоил Су-15, он был напичкан автоматикой и мог разгоняться до 2200 километров в час. На эти самолеты собирались переводить наш полк в Канске, меня планировали вернуть туда командиром. Но изменились семейные обстоятельства, и я остался в учебном центре.

Так и закончилась наша сибирская эпопея, начался новый этап жизни. В Саваслейке было интересно. В частности, участвовал в испытаниях лазерных систем. На глиссаду самолет заводит оранжевый луч, который не видно ни сбоку, ни сверху, ни снизу. Он визуально проявляется, когда приближаешься к нему градусов за пятнадцать. Садишься на луч верхом и скользишь, как по рельсам, до самой бетонки. Контролируешь сначала дальний привод, потом ближний. Затем уже включаешь фары, после чего появляются два луча — справа и слева от полосы. И всё, садишься. Очень удобно.

https://rg.ru/2021/08/12/letchik-as-valentin-privalov-vpervye-obiasnil-cel-svoego-proleta-pod-novosibirskim-mostom.html